Виктор Пелевин. S.N.U.F.F.
Но вот что значит быть «русским»?
Другие цитаты
Вы всё равно не знаете, что с этими жизнями делать. И куда бы вы ни глядели, вы все равно глядите в огонь, в котором сгорает ваша жизнь. Милосердие в том, что вместо крематориев у вас телевизоры и супермаркеты. А истина в том, что функция у них одна.
У англичан и у русских куда больше, чем в иных нациях, развито спокойное и твердое убеждение, что они — самые лучшие.
Мне не нравится многое в этой стране, потому что я истинный патриот. Те, которым нравится всё в этой стране, наверное, ***ь, шпионы немецкие.
Сначала взрослые нагибаются откуда-то сверху и подносят к тебе растянутое в улыбке лицо. Видимо, в мире действует закон, заставляющий их улыбаться, обращаясь к тебе,— улыбка, понятно, деланная, но ты понимаешь: зла тебе сделать не должны.
Это была прямо русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без цепкости и внутреннего жара. Молодость не кипела в нем ключом; она светилась тихим светом.
Я обещаю, всё будет ***ца,
Как только власти начнут заниматься этим государством.
И вся Россия мечется,
покуда не излечится.
Несправедливо донесли вашему превосходительству, будто бы при восстании прошлого 14-го числа декабря месяца кричали: да здравствует конституция, и будто народ спрашивал, что такое конституция, не жена ли его высочества цесаревича? Это забавная выдумка!
Живых здесь нет в живых, все остальные дома.
В большинстве случаев, если ты что-то понял, ты уже никогда не сумеешь понять этого снова, именно потому, что ты все как бы уже знаешь. А в истине нет ничего такого, что можно понять раз и навсегда. Поскольку мы видим ее не глазами, а умом, мы говорим «я понимаю». Но когда мы думаем, что мы ее поняли, мы ее уже потеряли. Чтобы обладать истиной, надо ее постоянно видеть — или, другими словами, понимать вновь и вновь, секунда за секундой, непрерывно.
«Припасть к народной груди» Какой видит историю России Виктор Пелевин: отрывок из его нового романа
26 августа в 20:21 по московскому времени старт продаж нового романа Виктора Пелевина «Transhumanism Inc.» (рецензию можно прочесть здесь). С разрешения автора и издательства «Эксмо» «Лента.ру» публикует отрывок из книги, в котором одна из героинь, девушка Маня, дочь банкира и живой женщины, принимает подарки и слушает выступление скоморохов по случаю своего совершеннолетия.
На ферме ждали сразу два сюрприза. Прямо сюда прибыли подарки: дорогущая новая кукуха от отца и персональная поздравительная поэма, присланная московским лицеем «к 206 AV» (отсчет времени в лицее вели на латыни).
Поэма, написанная не нейросетью, а живым филологическим коучем, обыгрывала имя Мани — вернее, его созвучие со словом «money». Чтобы поглядеть, как коуч читает, Маня надела смарт-линзы. Коуч был смешной: старый, плешивый, седой, из какого-то совсем древнего поколения — даже не друмеров, а крумеров, или вообще брумеров. Он слегка заикался, а в слинзах вдобавок еще и двоился, что казалось его персональным недостатком.
— Все мальчики и девочки в наше время влюблены первым делом в деньги, и это нормально, — сказал он, протягивая Мане фальшивый электронный букет (растворившийся в пространстве, достигнув ее предполагаемой руки). — У тебя будет много поклонников и поклонниц, Маня. Как не полюбить существо, фонетически совпадающее с сердцем всемирного либидо. Особенно когда это существо такое милое, как ты.
Сказав эту сложность, коуч сморщился, сложил пальцы щепотью и запел:
— Моя Маня как money,
Мои money как Маня.
Меня манною мая
Маня манит, ня-ня.
В поэме было восемнадцать сладких четверостиший с плывущим размером. Маня узнала, что был такой бог Мани. Услышала тибетскую мантру «Ом мани падме хум», где слово «мани» означало «драгоценность». Выяснила, что когда-то существовала целая секта манихеев, поклонявшихся звуку ее имени.
Маня, Маняша — это и правда звучало денежно и волшебно, словно она была тем самым мифологическим существом, чье прикосновение превращает в золото.
Ах, вашими бы молитвами.
Стихи для поздравлений нормально писала и нейросеть-трешка, но получить их от живого филолога было, конечно, престижней. Ясно, что не всякая семья оплатит. Для Контактона такой прикол — минимум на уровне фото в шубе из безубойной норки. Но вообще-то филокоуч давно отжил свое: его держали в лицее для шика, примерно как швейцара с длинной волнистой бородой (Маня видела такого в гостинице, когда ездила с мамой в Петербург).
Гораздо больше, чем стихами, Мане хотелось похвастаться перед кем-нибудь своей новой кукухой. До лицея оставалось еще несколько дней, тетка в таких вопросах не рубила, мама свой восторг уже выразила дистанционно, а холопам с фермы было, ясное дело, плевать. Они просто не понимали, что это — только радостно мычали из-под грязных марлевых масок.
Поэтому, наверно, Маня упросила тетку пустить на двор скоморохов. Хотя хвастаться кукухой перед ними было еще глупее, чем перед холопами: скоморохи жили нелегально, без кукух и имплантов, стоявших в черепах даже у кочевых тартаренов. Скоморохи обитали на таком дне бытия, что закону было лень за ними нагибаться.
Скоморохов было трое: немолодые, с помятыми похмельными лицами, в одинаковых военных полушубках из синтетического меха — без погон, зато с настоящими дырочками от пуль. Купили, скорей всего, у кочевых. Или тартарены так расплатились за выступление. Старший из скоморохов, здоровый детина с цыганистыми усами, действительно походил в этом наряде на военного.
Тетка разрешила им занести на двор только музыку — пусть нечипованая лошадь с телегой ждет за воротами. Скоморохи постелили полушубки на снег вместо гимнастических матов и остались в тонких шерстяных трико. Завоняло давно не мытой человечиной, заухал бум-балалай — и целый час скоморохи кувыркались, пели и жонглировали мандаринами, обернутыми зеленой фольгой.
– Все идет по пла-а-ану! Все идет по пла-а-ану!
Потом начались старинные наглые частушки:
— Шел я лесом-камышом,
Вижу – девка нагишом!
Девка, хау ду ю ду?
Покажи свою ми ту!
Тетка наморщила губы, обросшие седым климактериальным мхом.
— Ой, про «me too» прилетело. Держите меня, девочки. В каком они веке-то остались?
Все это было терпимо и даже, как выражался филологический коуч, былинно — скоморохов любили именно за эти плевочки радиоактивного карбонового фольклора. Но потом они переключили свой бум-балалай в режим гуслей, бухнулись на колени, уперли бряклые глаза в тучи — и запели про Гольденштерна.
Кому же еще гнать про Гольденштерна, как не скоморохам-бескукушникам? У них проблем не будет. У них все проблемы уже есть.
Былина, как у них это называется, или плач.
Сначала слушать было интересно.
Мол, стонала Русь под половцами, стонала под печенегами — но знала врага, видела его лицо и даже со стрелой каленой в груди белыя могла изогнуться с седла да полоснуть его в ответ заветной казацкой шашкой.
Потом, значит, приехали супостаты-тевтоны в шлемах с пиками, налетели вороги на бипланах — и почти погубили Русь, почти пригнули ее к земле. Но глянула Русь в небо голубыми глазами, улыбнулась, засмеялась да и пустила ворогов клочками по закоулочкам. Вот только осталась у нее от той битвы на лбу кровавая рана в форме звезды, да и ослабла она сильно.
Потом навалилась вражья рать гуще прежней, с железными тиграми и стальными слонами — и совсем почти раздавили Русь, вмяли гусеницами в сырую глину. Но и оттуда Русь поднялась, да страшнее прежней в клубах атомного огня, с ярыми очами да мечом-кладенцом неодолимой силы.
И пропала было Русь, и продалась уже за зеленые фантики, которые неудержимо печатал ворог — но пришли на Русь мудрые вожди. И дали ей новое учение — конкурентоспособность.
Сильна ты, Русь, сказали вожди — сколько вороги ни напечатают зеленых фантиков, все их заработаем честным трудом, так что у нас этих фантиков поболее чем у них станет! И пошла Русь за мудрыми вождями, и набрала много-много фантиков, да вороги догадались, к чему дело идет — и поймали Русь в сеть.
Трепыхнулась она раз, трепыхнулась два — да больно крепко держало вервие. И увидела Русь, что не одна она уловлена той колдовской сетью, а вместе со всем миром. И плыла она скованная в море слез сто долгих лет — русалка белая, китовица чистая, рыба святая — а потом поднялся к сети из темных глубин жидовин Гольденштерн и сказал русским вождям: идите ко мне в банку!
Дам я вам счастье такое, какого вы в жизни не ведали, радость небесную, благодать вечную. И дрогнули русские вожди, и пошли к Гольденштерну в банку, оставили святую Русь. Но не только на Руси так было — вожди всех земель нырнули в банки и оставили свои королевства, и воцарился жидовин Гольденштерн над миром один, и стал сосать кровь клопом окаянным, и когда наказание то кончится, никому не ведомо.
Бум-балалай издал последнюю руладу и затих. Скоморохи стояли на коленях, понурив головы, и ветерок шевелил их длинные чубы. Сколько в тех чубах, должно быть, вшей.
К этому времени Маня с теткой перебрались к окнам горницы второго этажа — сюда вонь не долетала. Надо было реагировать: плач о Гольденштерне слышали не только они, но и кукухи.
Тетка чуть заметно кивнула — мол, давай сперва ты, девочка. Маняша, конечно, знала, что говорить, и даже чувствовала молодое кобылье нетерпение. Сказать можно было много.
— Видите ли, господа скоморохи, — начала она, — самое мерзкое в той процедуре, которой вы нас подвергли — это не контакт с пещерным смрадом вашего конспирологического сознания, а то, что даже конспирологию свою вы знаете на двойку с минусом. Ну почему, спрашивается, «жидовин Гольденштерн»? Учите матчасть! Гольденштерн — если на секунду допустить, что он вообще есть, а это отдельная тема — не еврей и никогда им не был. Отнюдь. Он, если вам так важно, швед. Есть сотни конспирологических сайтов и веток, и там подробно объяснено, откуда взялись фамилии Гильденстерн и Розенкранц и почему Гильденстерн якобы стал Гольденштерном. Если уж взялись врать, так хоть врите умеючи. Но вам лишь бы жидовина где-нибудь обнаружить.
Девку от многоумия повело не в ту степь. Тетка ущипнула ее за попу и вмешалась:
— А если короче, мы в такие детали даже и входить не будем. У нас на дворе порядок простой – кто тут скажет ГШ-слово, получает от ворот поворот. Сразу. Так что валите отсюда подобру-поздорову, мудрецы-конспирологи, а еще раз ГШ-слово услышим, вызовем дроны. Тут база претория недалеко. Мерзавцы какие, а? Ушлепки. Говноеды вонючие.
Одновременно тетка скинула скоморохам в снег батон колбасы, круг сыра, бумажную иконку и несколько ярких подарочных карточек с сетевым кредитом — на такие можно было выменять у кочевых еды. Скоморохи молча подняли подарки из снега, жилистый усач взвалил на спину бум-балалай — и они поплелись со двора к телеге.
Все, конечно, хорошо понимали друг друга. Симбиоз. Скоморохи пели про Гольденштерна главным образом для того, чтобы хозяева могли обругать их последними словами, показав благонамеренность своим кукухам.
Лайфхак номер один — быстро поднять социальный индекс проще всего, вознегодовав, когда рядом скажут ГШ-слово. С этого скоморохи, в общем, и живут.
Цитаты о России в одном из самых известных романов Виктора Пелевина.
Одна из мох любимых тематик для анекдотов.
Василь Иваныч с Петькой заделались врачами в военкомате.Заходит призывник в кабинет(решил закосить)
Василь Иваныч:
-На что жалуетесь молодой человек?
-Да вот что-то вкус во рту не ощущаю.
Василь Иваныч:
-Петька неси таблетку номер 6.
Петька принёс.
Василь Иваныч:
-Берите в рот таблетку и разжуйте.
Призывник разжевал:
-Дак это же @овно.
-Петька пиши,вкус появился.На что ещё жалобы?
-Да вот что-то с памятью стало,склероз.
-Петька неси таблетку номер 6.
Призывник:
-Дак это же @овно.
-Петька пиши,и память появилась.На что ещё жалуетесь?
Призывник:
-Да вот что-то конец плохо поднимается.импотенция.
-Петька неси таблетку номер 6.
Призывник:
-Да е@@л я эту вашу таблетку.
-Петька пиши,даже на таблетку стоит.
Вопрос к автору поста.
Цитаты сам выбирал или стащил откуда-то?
Одна из самых любимых цитат:
Демонтирован памятник убийце Чапаева
В Оренбургской области по решению местных властей демонтирован https://amarok-man.livejournal.com/5616414.html памятник убийце Чапаева.
Казаки заявляют, что будут искать какой-нибудь другой населенный пункт, куда можно будет спихнуть данный памятник или же сдать его в какой-нибудь музей.
В целом, схема оказалась идентичной демонтажу доски Колчаку в Питере, где также ее постановили снять по формальным основаниям.
Что значит быть русским пелевин
«А вообще в русской литературе было
очень много традиций, и куда ни плюнь,
обязательно какую-нибудь продолжишь.»
Пелевин, однако,отрицает постмодернизм не только тем, что вообще утверждает нечто позитивное, некую цельную идеологию. Нет, он отрицает его еще и потому, что утверждаемое им по своему содержанию есть прямая противоположность философской сути постмодернизма. Бахтин, исследуя творчество Достоевского, оставил нам одну примечательную фразу. «У человека нет внутренней суверенной территории, он весь и всегда на границе, смотря внутрь себя, он смотрит в глаза другому или глазами другого.»6 Осознание этой горькой истины есть метафизическая и этическая доминанта постмодернизма. Не существует никакого «трансцендентального субъекта», «внутреннего убежища», куда можно бежать от социума. Социум настигает человека везде, даже внутри, в лице собственного внутреннего Другого. («Внутренний труп» так называет Пелевин совокупность Других внутри человека.) У постмодернистского человека существует только два способа обрести свободу перед лицом социума. Первый способ, который можно назвать первичной программой постмодернизма, есть бесконечное умножение количества и разнообразия этих внутренних Других. Чтобы перед осуждающим взором одного всегда можно было сбежать к другому, и на время припасть к его спасительной груди. Постмодернистский человек постоянно ускользает ото всех определений и определенностей. Он боится, что под видом «самого себя» ему подсунут «другого», нечто чуждое и враждебное, нужное для того, чтобы включить его в функционирование социальной машины.7 Он не доверяет таким словам, как «субъект», «личность », «свободный выбор», «ответственность». Все это ловушки, созданные для того, чтобы внедрить в человеческую душу Другого, и заставить ее считать этого Другого собой. Там, где наивный человек видит «себя», «свое истинное Я», постмодернист видит Другого, там где наивный ищет «субъект» в его первозданной чистоте и подлинности, постмодернист видит отчуждение. Второй способ избавления активное и самостоятельное конструирование внутреннего Другого, относительно «хорошего» внутреннего Другого. Он содержит в себе две возможности. Первую мы условно назовем «программой Нанси». Выход здесь хорошее окружение: некое сообщество, которое является хорошим Другим для своих членов. Вторая возможность «программа позднего Фуко». Самому построить у себя внутри своего собственного хорошего Другого, и тем достичь относительной автономности перед лицом социума. Разумеется, этот внутренний Другой строится не из ничего, не из пустоты, а из обломков, узлов и противоречий социальных Других, которые человек находит вокруг себя и внутри себя. В поисках нужного метода, Фуко в своих последних работах обратился к опыту стоиков и других философских школ эллинизма. «Программа Пелевина» радикально отличается от всех этих решений. Он требует полного изгнания всех внутренних Других. Он претендует именно на ту «суверенную внутреннюю территорию», которой для постмодернистов не существует. Кроме социальных персонажей и их обломков, внутри человека есть то, что находится по ту сторону всякой определенности, по ту сторону времени и пространства, что существовало изначально и пребудет всегда. Все страдания и житейские заботы относятся не к нему, а к паразитарным, внедренным извне социальным персонажам. Назвать этот просвет свободы «трансцендентальным субъектом» было бы конечно неверно, скорее, можно вести речь о «собственном внутреннем месте», о «внутреннем царском троне», который есть у каждого человека. Это собственное внутреннее место Пелевин и дзэн-буддисты называют Пустотой. Отождествление с нею, отстранение от всего, что ею не является, и есть конечная цель.8 То, что в экзистенциальной философии называется «конечностью человеческого существования», некие первичные условия человеческого бытия в мире, через которые и посредством которых человек живет, смотрит на себя и на мир, Пелевин объявляет «навозным шаром». Он предлагает отбросить его от себя как можно скорее. В отличие от него, последние до-постмодернистские философы Запада, в частности Хайдеггер, предлагали взять этот навозный шар, первично данное человеку существование, за основу, и через него, как через магический кристалл, смотреть на окружающий мир и на самого человека.9 Если для экзистенциалистов этот навозный шар вытесняет из поля зрения самого человека, становится ему полностью тождественным, а постмодернисты, выбрасывая этот шар на помойку, говорят при этом и о «смерти человека», тем самым соглашаясь с их отождествлением, то Пелевин утверждает принципиальную разницу между этими двумя субстанциями. «Человек» для него остается чем-то позитивным вне и без навозного шара. Как видим, в своем утверждении он противостоит не только канонам постмодернизма, но и всей западной философской традиции последних полутора столетий.
ПУСТОТА ПЕЛЕВИНА И ПУСТОТА ФУКО Впрочем, человек искушенный и проницательный может возразить мне: «Да верно ли, что Пелевин, в своем утверждении позитивного, противоречит постмодернизму? Вся его позитивная программа сводится к понятию пустоты, а ведь известно, что «пустотой» баловался и сам Мишель Фуко.»10 Действительно, Мишель Фуко использовал понятие пустоты. О, если бы можно было взять и сказать: «Вот это пустота Пелевинская (и буддистская), она означает то-то и то-то, а вот это пустота Фуко, и она означает совсем другое, а именно » К сожалению, так сказать нельзя, ибо сущность этих двух понятий и состоит в их фундаментальной неопределимости. В этом заключается и главная опасность. Главным специалистом по пустоте Фуко является у нас, судя по всему, Валерий Подорога.11 От его анализа этого понятия мы и будем отталкиваться. Подорога сопоставляет эту «пустоту», «не-место», «пробел», «лакуну», «нейтральное пространство», «отсутствие бытия» Фуко с «доктриной пустоты» христианских мистиков. Различие он видит в том, что мистикам пустота нужна была, чтобы расчистить внутри себя пространство для Бога, выбросив во вне все профанное. У Фуко же Внутреннее как противоположность Внешнему вообще исключается. Его пустота «вызвана к жизни лишь свободой умножающихся различий, которая не только не нуждается во Внутреннем, но и не может в себя его включить.» «Некая почти безмятежная и ровная пустота, словно некий лист беловатой бумаги, на который никакое имя не может быть нанесено, словно задник странного театрального представления, инертный по отношению к действию » Это пустота «ничто не отражающая, и потому ничто не может быть на ней предначертано, некая поверхность, абсолютно инертная, причем настолько, что никакое орудие не оставляет следов на ней, и никакие силы, вступившие в противоборство, не могут поколебать ее безмятежное присутствие.» Она и только она «позволяет все видеть и все наделять значением.» Эта пустота не просто пустота отсутствия Бога, она сама замещает его: она обладает онтологическим верховенством над всем остальным. Если вообще имеет смысл говорить о существовании чего бы то ни было, то прежде всего существует эта пустота, а уж потом, во вторую очередь, все остальное. Все на ней основывается, все ею держится и получает от нее свой смысл. Тот, кто имеет представление о дзэн-буддизме, будет удивлен поразительным сходством описанной выше пустоты Фуко и пустоты буддистов.12 Мы видим теперь, что худшее заключается отнюдь не в том, что Пелевин просто «использует» постмодернизм для достижения каких-то своих посторонних целей. И не в том, что он просто предлагает ему некую альтернативу. Нет, его изощренное коварство не могло удовлетвориться столь незатейливым умыслом. Пелевин покушается на сам постмодернизм в его непорочной сущности. Он осуществляет подмену внутри него самого. И подмену столь искусную, что о ней не так-то просто говорить. Все дело в том, что пустота Фуко нечто совсем незавершенное и неопределенное. То же самое можно сказать и о прозрениях Делеза и Гваттари ведь их уход в мир машин желания можно интерпретировать и по-Пелевински. Постмодернизм принципиально незавершен. На любое положительное утверждение, пусть даже собственное утверждение, у него всегда найдется сомнение.13 В этой незавершенности и состоит его главная ценность. Пустота нужна была Фуко не для того, чтобы закуклиться в ней, как это делают дзэн-буддисты, а наоборот, чтобы через нее войти в более непосредственные отношения со всем остальным миром.14 Нам, нашим поколениям, невероятно повезло: мы родились в мир, в котором отсутствует целостное метафизическое знание. Никто не знает, где правда, где ложь, и как отличить одно от другого, и потому нам разрешены все эксперименты, которые только возможны. Наука превратилась в литературу, литература в философию, философия в мифологию, мифология в норму повседневной жизни. Достоевский сформулировал это ощущение в своей знаменитой фразе «все дозволено». Это ощущение вседозволенности вызывает приступ перманентной эйфории у всех современных философов, начиная с Ницше.15 И дешево они это ощущение не продадут. Пока эта брешь, этот «эпистемологический разрыв» не закрылся, не заплыл жиром, жизнь остается удивительной и прекрасной. И тут вдруг откуда-то с Востока, из Внутренней Монголии, к нам приходит некий учитель, который подсовывает вместо этой открытой и свободной пустоты Фуко древнюю и сумрачную восточную пустоту. Пользуясь внешним сходством, он подменяет ее, и превращает всю современную западную философию чуть ли не в пропедевтику к буддийскому канону. Этим жестом фокусника он «закрывает проблему», над которой бились все западные умы, начиная с минус шестого века. Но постмодернизм не нуждается в этой «доделке до буддизма», просто потому, что сам представляет собой западный аналог этой традиции, причем рожденный самим же Западом. И европейским людям помочь может только она. Возможно, европейская традиция дзэн-постмодернизма еще не вполне доведена до совершенства, но ученика, который хочет сорвать с дерева верхний и непременно самый спелый плод, учитель дзэна наверняка ударил бы палкой. Коренная разница между Фуко и Пелевиным состоит в том, что Фуко ищет, а Пелевин уже знает. Пустота Фуко ничего не обещает, но в один прекрасный момент может превратиться во все что угодно, и даже если не превратится, сам этот поиск обладает собственной ценностью. Пустота Пелевина так навсегда и останется пустотой, для того, кто примет ее из его рук. Абсолютное сомнение он подменяет сомнением относительным. Но относительное, ограниченное сомнение это вообще уже не сомнение, это религиозная вера. И как любая религиозная вера это следствие эпистемологической усталости. Как писал об этом Юлиус Эвола, «лучше знать, что ты ничего не знаешь, чем верить. В действительности человек верит только тогда, когда он ничего не знает и думает, что так никогда и не сможет ничего узнать.» 16 Учитель дзэна высказал бы эту мысль проще: «Когда пытаются увидеть высшее, падают ниже.» Путать пустоту Пелевина и пустоту Фуко, это значит путать буддизм и постмодернизм, Восток и Запад, черное и белое.17 Выражаясь аллегорически, в лице Пелевина перед нами предстает вечно юный Восток, обрядившийся в ветхие одежды Запада, чтобы посрамить его убогую старческую мудрость. Барон Унгерн, одевший черную эсэсовскую форму, чтобы наконец разделаться с Жаком Деррида, а заодно с Бахтиным и Достоевским. Лет девяносто назад Вячеслав Иванов написал бы об этом так: «Пустота Фуко и пустота Пелевина это два различных бытия, подчиненных каждое своему отдельному внутреннему закону. У Фуко это пустота западная, у Пелевина восточная. Западная пустота, неудовлетворенная и насмешливая, и восточная пустота, самоуглубленная и спокойная. Мы видим теперь, как на русской земле сошлись в смертельном поединке две пустоты: пустота Запада и пустота Востока.»
Можно попытаться определить не только общие тенденции этой школы, но и конкретные черты физиономии ее грядущих представителей. Выше мы поставили Пелевина в один ряд с Кафкой и Гессе. Это, конечно же, верно лишь отчасти. Литературная ниша Пелевина это все-таки Борхес и Кортасар, их синтез и симбиоз, с некоторой примесью Джанни Родари. Кафка и Гессе составляют особые, еще вакантные позиции философской прозы. Две эти ниши будут заполнены, вероятно, третьим поколением этой школы. Даже от самых мрачных вещей Пелевина («Вести из Непала», «Ухряб», «Встроенный напоминатель») у читателя остается светлое впечатление. Кафкианский Пелевин, напротив, должен оставлять жуткое и мрачное ощущение, ощущение больных зубов, без всякой перспективы избавления в спасительной Пустоте. Другая свободная ниша, Пелевинский Гессе, проповедник активной жизни в мире сем, должен сочетать в себе сумрачную торжественность позднего Гессе и, с поправкой на современные обстоятельства, вполне недвусмысленный призыв щелкнуть затвором, который иногда можно было услышать у раннего Гессе. Скорее всего, это будет тот напророченный мной апологет третьего рейха и философии концлагерей. «Таким образом,» как было бы написано в диссертации по литературной футорологии, «нам удалось предсказать как минимум двух грядущих писателей из школы РКПП, а также описать их предполагаемые свойства».
ИНФЕРНАЛЬНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ Впрочем, и сам Пелевин еще далеко не исчерпал свой творческий потенциал, искать наследников ему пока рановато. С точки зрения морали и нравственности обвинять его тоже еще рано: идеи, которые он проповедует, весьма гуманны. К тому же, они составляют долгожданное противоядие против захлестнувшего нас всех штольцевского маразма. Однако все это вполне окупается их фантастически высокой поражающей силой. Качество, а вместе с ним и убойная сила его продукции, возрастает в геометрической прогрессии. «Чапаев и Пустота» в этом смысле настолько превосходит «Омон Ра», одну из первых его вещей, что, учитывая возраст писателя (всего 35 лет), поневоле становится страшно за будущее наших детей. Несомненно, в ближайшем будущем нам следует ожидать новую волну русского буддизма. Россия удивительно чувствительна к таким вещам. На своей жизни я перевидал множество фанатов Гессе, Борхеса, Кортасара, не говоря уже о Кастанеде и Толкиене. Фанатов настоящих, с горящими глазами, они готовы были чуть ли не жизнь отдать за идеи, которые для их автора были, скорее всего, послеобеденной интеллектуальной игрой. А после того, как Умберто Эко написал свой «Маятник Фуко», на Урале возник орден тамплиеров и не где-нибудь, а в среде партийно-хозяйственного актива. Кстати, не оттуда ли пошла «уральская культурная революция», которая подарила нам «Наутилус», «Агату Кристи» и ряд политических деятелей? Приемы Пелевина уже и сейчас выходят за пределы объяснимого, невольно выставляя на свет монструозную инфернальность этого писателя (или инфернальную монструозность как сказал бы он сам). Неизвестно, какими средствами он этого добивается, но в некоторых местах его последнего романа, на фоне обычного текста, явственно ощущается как бы отдаленный гул, или, скорее, почти физиологическое ощущение мистического света, втягивание в какую-то светлую область. Сознание постепенно соприкасается с мистической просветленностью, которая прямо-таки ощущается на вкус, или, точнее, которая нас самих ощущает на вкус и уже пробует слегка пожевать. Возможно, виной тому особенная, светлая и неторопливая легкость языка.
