Что значит «внемлю»: значение, синонимы, употребление
Обычно устаревшие слова употребляют поэты или писатели, чтобы воссоздать историческую эпоху того или иного времени. Однако даже от своих бабушек и дедушек мы часто слышим незнакомые нам выражения. Например, что значит «внемлить»? Употребляя это слово, мы сохраняем русские корни или не движемся в будущее?
Что значит слово «внимать»?
Внемли – это архаизм. Этим определением называют устаревшие структурные единицы языка, которые в настоящее время не употребляются из-за замены их новыми.
Вам будет интересно: Что такое фрак? Значение слова
Это слово с высокопарным оттенком. Часто можно встретить в поэтических произведениях Алексея Плещеева. Например, в стихотворении «Вперед! Без страха и сомненья…»:
Внемлите ж, братья, слову брата,
Пока мы полны юных сил:
Вперед, вперед, и без возврата,
Что б рок вдали нам ни сулил!
Современная альтернатива слову
Итак, альтернативой «внемлю» считаются следующие слова:
Последний глагол может восприниматься читателем как не совсем уместный. Однако в определенном контексте пригодится именно он.
Фразеологизмы
Напомним, что фразеологизм – это устойчивое словесное выражение, которое нельзя изменить или переставить в нем местами слова. Кажется, что использование фразеологизмов в нашей повседневной речи несколько ограничивает творческую возможность языка. А если посмотреть на этот факт с другой стороны, то много лишних слов можно заменить одной емкой лаконичной фразой – фразеологизмом.
Слово «внемлю» содержится в таких фразеологизмах:
1. «Внемлить голосу разума» – значит прислушаться к своей интуиции, воспринять сложившуюся ситуацию объективно, адекватно, отложив в сторону все эмоции.
2. «Я внемлю мудрости твоей» – часто это словосочетание можно встретить в библейских притчах. К примеру: «Сын мой! Внимай мудрости моей и прислони ухо твое к разуму моему…». Из контекста можно понять, данный фразеологизм означает, что нужно прислушиваться к мудрому совету старших, принимая его и адаптируя под свою жизнь.
Глагол нельзя поставить в будущее время
Если мысленно забыть об устаревшем значении слова, то останутся в голове только синонимы. Что значит «внемлю», если посмотреть под другим углом зрения на это слово? Одним из значений глагола является «уделить чему-то особое внимание».
Что значит «внемлю»? Надеемся, что еще одну неразгаданную тайну мы открыли для читателя. Впрочем, содержание слова «внемлю» лежит на поверхности.
Кстати, отвечая на телефонный звонок, вместо привычного «Алло» или «Да» можно говорить исконно русское слово «внемлю». Попробуйте. Наверняка вы сможете удивить вашего друга по ту сторону телефона.
«Внемлю» – этот глагол на сегодняшний день является устаревшим и встречается чаще в книжной речи. Поэтому его толкование может вызывать затруднение. А также он имеет форму настоящего времени, которую можно легко спутать с будущим временем. О значении слова «внемлю», его происхождении и синонимах будет рассказано в статье.
Словарное толкование
Что значит «внемлю»? Словари дают следующий ответ на этот вопрос. Данная лексема является формой единственного числа первого лица глагола «внимать», стоящего в настоящем времени. Глагол имеет два толкования.
Первое из них – это слово, которое в словаре снабжено пометками «устаревшее», «книжное», «поэтическое». Оно означает – прислушиваться, слушать, обращать максимальное внимание на восприятие чего-нибудь.
Чтобы разобраться в том, что это – «внемлю», рассмотрим и второе значение изучаемого слова с примерами его употребления.
Второй вариант
Он сопровождается такими комментариями, как высокопарное, книжное, часто употребляемое с отрицанием «не». В данном случае «внемлю» – это значит иду на встречу чьим-нибудь просьбам. Или прислушиваюсь к советам.
Далее рассмотрим лексемы, близкие к изучаемой.
Синонимы
У слова «внемлю» – это следующие слова:
Далее рассмотрим происхождение изучаемого слова.
Этимология
Как сообщают лингвисты, ранее в русском языке был глагол «нимать», у которого было несколько значений, таких как «затевать», «предпринимать», «совершать что-нибудь», «исполнять что-либо». Со временем к нему был присоединен префикс (приставка) «в» и получился глагол «внимать».
Существует и несколько отличный вариант происхождения изучаемой лексемы. Согласно ему, слово было заимствовано из старославянского языка, где к глаголу «имати» в значениях «брать» и «иметь» был присоединен префикс «вън». Слово «имати» произошло от праславянской формы jmǫ. От нее также образовались:
Внемли себе!
Архимандрит Никон Куцидис
Единство души и разума делает наше человеческое естество уникальным. Никогда ранее не существовало человека, абсолютно похожего на тебя, и такого никогда не будет. Каждый из нас единственный во всей человеческой истории.
Однако можно возразить: “Незаменимых нет!”
Но это ошибка. Когда мы говорим о работе, речь идет не о замене, а о преемственности. В работе каждый человек может быть заменен. Но что касается самой сути человека – каждый из нас незаменим.
Поэтому в Евангелии вот что Христос говорит о ценности нашей души: “Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? ” (Мф. 16:26).
Даже технократы на Всемирном конгрессе информационных технологий (Давос, Швейцария, 1988) на последней своей конференции обсуждали тему: “Что происходит с нашей душой?”
Насколько же серьезно и мы, христиане, должны задаваться этим вопросом. Насколько сильно мы должны наблюдать за нашей душой, за нашей внутренней сущностью.
В помощь нашей борьбе за исправление нашей души, согласно Божественной воле, вспомним слова святого Василия Великого, объясняющего ветхозаветное высказывание: “Внемли себе: да не будет слово тайно в сердце твоем беззакония” (Втор. 15:9).
“Внемли себе, а не тому, что твое и что около тебя. Душа и ум – это мы, тело и приобретаемые посредством него ощущения – это наше; около же нас – имущество, искусства и прочие удобства жизни. Внемли себе, чтобы очистить душу от всякого греховного срама, украсить и просветлить ее всякою красотою добродетели”.
“Внемли себе, чтобы по мере прегрешения получить тебе пособие от врачевания. Грех твой велик и тяжек? Тебе нужны долгая исповедь, горькие слезы, усиленное бодрствование, непрерывный пост. Грехопадение легко и сносно? Пусть уравняется с ним и покаянием”.
“Скажи словами мытаря: “Боже! будь милостив ко мне грешнику!” (Лк. 18:13) Внемли себе. Если ты благоденствуешь, живешь светло, и вся жизнь твоя несется попутным ветром, благовременно будешь этими словами услаждать сердце, чтобы тебе от кичливости не превознестись до непомерной гордыни”.
Внемли себе, “и если ты угнетен обстоятельствами”. “Ты человек, один из живых на земле тварей богосоздан. Ужели рассуждающему целомудренно для высшей степени благодушия недостаточно и сего – быть созданным собственными руками все устроившего Бога?”
Будем же внимать себе, чтобы все существо наше наполнилось радостью и миром Господа нашего Иисуса Христа.
Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания “Пемптусия”
Что значит «виждь и внемли»? «Пророк» Пушкина и синонимы слов
Почему такие странные слова?
Стихотворение написано в 1826 году и впервые опубликовано два года спустя. Пушкин прибегнул к жанру оды и поднял в стихотворение библейскую тему, в частности Шестую главу Книги пророка Исайи.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Жанр оды и библейский стиль заставили поэта использовать устаревшую лексику. Кроме того, в начале XIX века сам русский язык был другим. Сегодня он показался бы нам старомодным.
Потому в стихотворении Пушкина и встречаются такие слова, как «перста», «отверзлись», «зеницы», «уста», «празднословный», «десница», «виждь и внемли».
Что значит «виждь и внемли»?
«Виждь и внемли» в наши дни
Соответственно, сегодня вместо «виждь и внемли» мы бы сказали «смотри и слушай». Очевидно, что это более общеупотребительные слова, которые не звучат возвышенно, что нужно было Пушкину в «Пророке».
Словосочетание «Виждь и внемли» прочно укоренилось в русском языке. С 1999 года в Московском театре русской драмы идет одноименный спектакль. Под мелодии Моцарта и Шостаковича зрителям читают стихи Жуковского, Вяземского, Крылова, Пушкина, Анненкова и Лермонтова.
Пустыня внемлет Богу
Пустыня внемлет Богу
Среди многочисленных стихотворений Лермонтова совсем немного таких, где каждую строфу он обозначал цифрой, показывая таким образом ее отдельность, законченность, ее особый музыкальный тон и смысл в этом произведении. Удивительная цельность всего стихотворения создавалась по наитию высокой внутренней гармонии; многосложное слияние звука и мысли пронизано излучением символов, таящихся в самых заветных для поэта словах-образах. Таково одно из последних лермонтовских стихотворений «Выхожу один я на дорогу…», которое написано летом 1841 года, может быть, даже в роковом для него июле…
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.
Это земная — но и надмирная песнь.
Какая печаль отрешенности, но и завораживающая полнота чувства жизни! Какая всеохватность напоенного любовью бытия! Тут сказано несказанное про вечную жизнь, которою живет человеческая душа на земле. Тут все земное смыкается с небесным и растворяется в нем, душа соединяется с духом, земля переходит в небо — а небо в землю.
Казалось бы, это просто желание: не умереть с кончиной, а «забыться и заснуть». Но желание это настолько чудесно и так исполнено жизнью, ее голосом, пением, любовью, вечнозеленым шумом, что невольно проникаешься волшебной очарованностью, убеждением: только такое и должно ожидать тебя там — даже если оно и невозможно.
«…Пушкин не знал этой тайны существенно новых слов, новых движений сердца и отсюда «новых ритмов», — писал Василий Розанов.
Чрезвычайно точное определение невыразимого — тайна существенно новых слов…
В их тончайшей ткани будто бы живет душа Лермонтова, с его новыми движениями сердца, пробуждающего новые ритмы.
«Мы упомянули о смерти, — продолжает философ. — Вот еще точка расхождения с Пушкиным (и родственности — Толстому, Достоевскому, Гоголю). Идея «смерти» как «небытия» у него отсутствует.
И далее Розанов объясняет суть «расхождения» Лермонтова и Пушкина:
«У Пушкина есть аналогичная тема, но какая разница:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Природа у Пушкина существенно минеральна; у Лермонтова она существенно жизненна. У Пушкина «около могилы» играет иная, чужая жизнь: сам он не живет более, слившись как атом, как «персть» с «равнодушною природой»; а «равнодушие» самой природы вытекает из того именно, что в ней эта «персть», эта «красная глина» преобладает над «дыханием Божиим». Осеннее чувство — ощущение и концепция осени, почти зимы; у Лермонтова — концепция и живое ощущение весны, «дрожание сил», взламывающих вешний лед, бегущих веселыми, шумными ручейками. Тут мы опять входим в идеи «гармонии», «я вижу Бога»…»
Тончайший анализ состояния Лермонтова, выраженного в этом стихотворении, сделал Василий Ключевский. Приведя строки Лермонтова
Во всем, что не сбылось… —
«Усилиями сердца можно усладить и горечь обманутых надежд… Человек, переживший опустошение своей нравственной жизни, не умея вновь населить ее, старается наполнить ее печалью об этом запустении, чтобы каким-нибудь стимулом поддержать в себе падающую энергию. Никто из нас никогда не забудет одной из последних пьес Лермонтова, которая всегда останется единственной по неподражаемому сочетанию энергического чувства жизни с глубокою, скрытою грустью — пьесы, которая своим стихом почти освобождает композитора от труда подбирать мотивы и звуки при ее переложении на ноты: это — стихотворение «Выхожу один я на дорогу…» Трудно найти в поэзии более поэтическое изображение духа, утратившего все, чем возбуждалась его деятельность, но сохранившего жажду самой деятельности, одной деятельности, простой, беспредметной. Не уцелело ни надежд, ни даже сожалений; усталая душа ищет только покоя, но не мертвого; в вечном сне ей хотелось бы сохранить биение сердца и восприимчивость любимых внешних впечатлений. Грусть и есть такое состояние чувства, когда оно, утратив свой предмет, но сохранив свою энергию и оттого страдая, не ищет нового предмета и не только примиряется с утратой, но и находит себе пищу в самом этом страдании. Примирение достигается мыслью о неизбежности утраты и внутренним удовлетворением, какое доставляет стойкое чувство. В этом моменте грусть встречается и расходится с радостью: последняя есть чувство удовольствия от достижения желаемого; первая есть ощущение удовольствия от мысли, что необходимо лишение и что его должно перенести. Итак, источник грусти — не торжество нелепой действительности над разумом и не протест последнего против первой, а торжество печального сердца над своею печалью, примиряющее с грустной действительностью. Такова, по крайней мере, грусть в поэтической обработке Лермонтова».
Виссарион Белинский относил это, по сути итоговое в лирике поэта стихотворение, где «все лермонтовское», к числу избраннейших.
Запечатлев «лирическое настоящее» — мгновение, душевное состояние, настроение, «Выхожу один я на дорогу…», по замечанию филолога И. Роднянской, «тем не менее сплошь состоит из высокозначимых в лермонтовском мире эмблематичных слов, каждое из которых имеет долгую и изменчивую поэтическую историю». Это: «путь» и «пустыня» (странничество), «сладкий голос» (песня), «темный дуб» (один из образов блаженства) и т. д. А «голубое сиянье»! Оно своим происхождением — из «пространств синего эфира» (поэма «Демон»).
Одна из самых поразительных строк Лермонтова:
Спит земля в сиянье голубом…
Это сиянье голубое впервые воочию увидел из иллюминатора космического корабля Юрий Гагарин, взлетевший над землей в апреле 1961 года… — через сто двадцать лет, как оно открылось духовному взору Лермонтова. Поэт обладал объемным, земным и космическим зрением — и разом видел и землю и небо, и кремнистый путь в пустыне и звезды, говорящие друг с другом.
И. Роднянская пишет, что все эти прежние смысловые моменты лермонтовской лирики вступают в стихотворении «Выхожу один я на дорогу…» в новое трепетно-сложное соотношение: это — «тончайшая душевная вибрация, совмещающая восторг перед мирозданием с отчужденностью от него, печальную безнадежность с надеждой на сладостное чудо».
Стихотворение «Выхожу один я на дорогу…» вспоминает и Константин Леонтьев. Рассказывая в «Письмах с Афона» о своей монастырской жизни, он пишет:
«Есть у Лермонтова одно стихотворение, которое ты сама, я знаю, любишь… В нем надо изменить одну лишь строку (и, мне кажется, он сам изменил бы ее со временем, если бы был жив), и тогда оно прекрасно выразит состояние моей души теперь. Без этого изменения, сознаюсь тебе, оно теперь было бы мне противно, ибо напомнило бы мне все то, о чем я так рад забыть:
Выхожу один я на дорогу —
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха; пустыня внемлет Богу.
И звезда с звездою говорит…
Да! Для меня теперь жизнь на Афоне почти такова.
В последнем письме моем я говорил о том, что и в обителях, и в пустыне человек не может достичь полного спокойствия. Борьба и горе, ошибки и раскаяние не чужды ему нигде. Я говорил о той внутренней, духовной борьбе, которая есть удел каждого честного, убежденного инока…»
Здесь важно, что первые четыре строки стихотворения Леонтьев напрямую соотносит с монастырем, с иноческой жизнью, с той пустыней, в которой и проходит духовная борьба в человеке. — Такова была и душа Лермонтова на излете его судьбы.
Но что же за слова, которые Леонтьеву хочется изменить у Лермонтова, без чего стихотворение было бы ему «противно»? Тут для начала надо сказать, что на Афоне философ гостил, был еще непостриженным — и рвался к полной перемене в жизни, к монашеству. благой удел: «созерцание, беззаботность обо всем внешнем…, по временам почти полное приблизительное спокойствие» — все это было ему уже не по душе. И потому ему хотелось видеть в стихотворении другие слова:
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея
«Мне про бога» сладкий голос пел…
Но мало ли кто и как хочет подправить стихи под себя.
Да и поэт вряд ли бы стал изменять что-либо в своем совершенном творении.
И не о Боге ли говорит строка, которую хотел изменить Леонтьев?
Про любовь мне сладкий голос пел…
Ведь кто поет, Лермонтов не уточняет. Женщина. А может, Ангел.
Здесь косвенно прослеживается совсем другое: Леонтьев, похоже, точно угадал, что ожидало бы Лермонтова дальше в жизни, останься он в ней. — Перерождение, духовный подвиг.
«Что бы вышло из Лермонтова? — спрашивал себя Розанов. — За Пушкиным он поднимался неизмеримо более сильною птицею… Лермонтов был совершенно необыкновенен, «не мы». Совершенно нов, неожидан, «не предсказан» — деловая натура его в размеры слова не уместилась бы. Но тогда куда же? Мне он представляется духовным вождем народа. Решусь сказать дерзость — он ушел бы в путь Серафима Саровского».
«Лермонтов был чистая, ответственная душа. Он знал долг и дал бы долг. Но как великий поэт. Он дал бы канон любви и мудрости. По многим, многим приметам он начал выводить «Священную книгу России».
Провожая Лермонтова на Кавказ, Владимир Одоевский подарил ему записную книжку и надписал: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную».
В этой надписи — и пожелание, чтобы друг уцелел на войне, и надежда увидеть его новые прекрасные стихи.
Сам Лермонтов вернуть Одоевскому записную книжку не смог — это сделал его родственник А. Хастатов в 1843 году.
И всю книжку поэт не исписал — не успел…
…И в последние встречи, и прежде они спорили друг с другом о религии. Не потому ли Одоевский, в напутствие поэту, записал в той же книжке слова из Евангелия: «Держитеся любове, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуете. Любовь николи отпадает».
Словно бы в ответ ему Лермонтов и написал стихотворение «Пророк». Оно осталось последним в записной книжке, дальше чистые листы…
С тех пор как вечный судия
Дал мне всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Лермонтов начинает там, где закончил Пушкин. Если пушкинский поэт-пророк отправляется в путь, чтобы «глаголом жечь сердца людей», лермонтовский — этот путь уже прошел:
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
«Ближним», «толпе» пророк не нужен, и кроме ненависти он ничего не вызывает в них. Народ глух, и сердца очерствели, закаменели — глагол их не жжет…
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи.
Поэт отвергнут людьми — но не землей, не мирозданием, не Богом:
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Земля и небо слушают того, кто за любовь и правду изгнан людьми.
…Тут вспоминается, как в пустыне Антонию Великому повиновались львы, как к лесной избушке «убогого Серафима» слетались птицы и дикие медведи приходили полакомиться из рук хлебной корочкой.
«Тварь земная» чуяла святость и безропотно покорялась ей…
А вот люди это чутье сильно поутратили:
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами!
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»
Пушкинский пророк, тот был в самом начале своего высокого пути, а лермонтовский его собрат — в конце и вослед себе слышит от тех, с кем «не ужился», насмешливо-презрительный приговор:
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами.
Потому и слог Лермонтова гораздо проще, приземленнее, чем у Пушкина: тут не до высокой торжественной речи — тут жестокая обыденность действительности, где правит злоба и порок. Лермонтов, своим пристальным тяжелым взором, прямо смотрит на жизнь, на общество — и не отводит глаз от того, что видит.
Пушкин и Лермонтов написали своих «Пророков» примерно в одном и том же возрасте, в 26–27 лет, — но какая разница во взглядах на место поэта в своей стране!
Если у первого, наверное, еще имелись иллюзии, надежды, то у второго их нет и в помине: обнаженная, как реальность, правда. А такая правда требует силы и мужества, чтобы не отводить глаз. — У Лермонтова все это было…
Белинский считал, что «Пророк» — одно из лучших стихотворений Лермонтова:
«Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России. »
Зачем и дожидаться, коли за полтора с лишним века лермонтовский «Пророк» нисколько не устарел, а наоборот — с каждой эпохой звучит только злободневней…
Василий Ключевский, прослеживая за тем, как резко изменилось «настроение» Лермонтова к концу жизни, как из воздушных облаков романтизма от пал за жесткую землю реализма, писал:
«Наконец, ряд надменных и себялюбивых героев, все переживших и передумавших, брезгливых носителей скуки и презрения к людям и жизни, у которой они взяли все, что хотели взять, и которой не дали ничего, что должны были дать, завершается спокойно-грустным библейским образом пророка, с беззлобною скорбью ушедшего от людей, которым он напрасно проповедовал любви и правды чистые ученья».
Если пушкинский «Пророк» чуть ли не в точности «списан» с пророка Исайи, то лермонтовское стихотворение — в гораздо большем «отдалении» от библейских сюжетов, хотя и в нем заметны ветхозаветные и новозаветные мотивы, а «птицы небесные» заставляют напрямую вспомнить Евангелие.
Василий Розанов писал:
А в другой своей статье, размышляя о том, от кого же пошла русская литература: от Пушкина или же от Лермонтова, и приходя к выводу, что все же — от Лермонтова, философ заметил:
«…Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я… —
разве это не Гоголь, с его «бегством» из России в Рим? не Толстой — с угрюмым отшельничеством в Ясной Поляне? и не Достоевский, с его душевным затворничеством, откуда он высылал миру листки «Дневника писателя»?
Смотрите, вот пример для вас:
Он горд был, не ужился с нами…
Это упрек в «гордыне» Гоголю, выраженный Белинским и повторенный Тургеневым; Достоевскому этот же упрек был повторен после Пушкинской речи проф. Градовским; и его слышит сейчас «сопротивляющийся» всяким увещаниям Толстой. Т. е. духовный образ всех трех обнимается формулою стихотворения, в котором «27-летний» юноша выразил какую-то нужду души своей, какое-то ласкающее его душу представление. Замечательно, что ни одна строка пушкинского «Пророка» (заимствованного) не может быть отнесена, не льнет к этим трем писателям».
Вряд ли Лермонтов ранее не знал тех слов апостола Павла, что Одоевский записал в своей подаренной книжке как духовное напутствие поэту. Ведь «любове» Лермонтов «держался» всегда, как и «ревновал» к «дарам духовным».
И всегда же — «пророчествовал».
Как оказалось — на века…
Но что такое поэт-пророк? В чем его отличие от прорицателей будущего или ветхозаветных пророков, жгучим словом и образом грядущей кары Господней обличавших зло в народе и правителях? Почему вообще поэту свойственно быть пророком? Очень точно ответил на эти невольно возникающие вопросы философ Иван Ильин:
«Они выговаривали — и Жуковский, и Пушкин, и Лермонтов, и Баратынский, и Языков, и Тютчев, и другие, — и выговорили, что художник имеет пророческое призвание; не потому, что он «предсказывает будущее» или «обличает порочность людей» (хотя возможно и это), а потому, что через него про-рекает себя богом созданная сущность мира и человека. Ей он и предстоит, как живой тайне божией; ей он и служит, становясь ее «живым органом» (Тютчев): ее вздох — есть вдохновение; ее пению о самой себе — и внемлет художник…»
Художник и сам не знает, что происходит в глубине его души, что зарождается, зреет и развертывается там. Но когда созревшее наконец выговаривается, это — «прорекающийся отрывок мирового смысла, ради которого и творится все художественное произведение, …прорекающаяся живая тайна».
Лермонтов и был, прежде всего, пророком этой живой тайны — сущности мира, мирового смысла. И вдобавок ему было дано прорицать — предсказывать будущее. Не оттого ли он так беспощадно обличал порочность людей, что всегда был причастен этой живой тайне божией.
И тайна эта — насквозь религиозна: духом, самой тонкой тканью своей.
«Если считать существом религиозности непосредственное ощущение Божественного элемента в мире — чувство Бога, то Лермонтов — самый религиозный русский писатель. Его поэзия — самая весенняя в нашей литературе, — и, вместе, самая воскресная. Отблеск пасхального утра лежит на этой поэзии, вся «мятежность» которой так полна религиозной уверенности», — писал Петр Перцов.
И далее, в другом своем афоризме:
«Небесное» было для Лермонтова своей стихией. Говоря о нем, он умеет находить такие же поэтически точные, «окончательные» слова, какие Пушкин находит, говоря о земном. Когда Лермонтов касается мира бесплотности, самый стих его окрыляется, точно освобождаясь от веса («На воздушном океане»)».
Иннокентий Анненский, разбирая отношение Лермонтова к природе, писал:
«Лермонтов был безусловно религиозен. Религия была потребностью его души. Он любил Бога, и эта любовь давала в его поэзии смысл красоте, гармонии и таинственности в природе. Тихий вечер кажется ему часом молитвы, а утро — часом хваления; голоса в природе шепчут о тайнах неба и земли, а пустыня внемлет Богу. Его фантазии постоянно рисуются храмы, алтари, престолы, кадильницы, ризы, фимиамы: он видит их в снегах, в горах, в тучах. Но было бы неправильно по этому внешнему сходству видеть в нем Ламартина. Лермонтов не был теистом, потому что он был русским православным человеком. Его молитва — это плач сокрушенного сердца или заветная робкая просьба. Его сердцу, чтобы молиться, не надо ни снежных гор, ни голубых шатров над ними: он ищет не красоты, а символа:
Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест (символ святой).
…Мне кажется, что он был психологом природы».
Это свойство поэта и есть прикосновение к живой тайне, которая про-рекалась в стихах.
Что же до разочарованности, до обличения людей, с их порочностью, то, по меткому определению Сергея Андреевского, лермонтовский пессимизм есть пессимизм силы, пессимизм божественного величия духа:
«Под куполом неба, населенного чудною фантазиею, обличение великих неправд земли есть, в сущности, самая сильная поэзия веры в иное существование…»
Андреевский заключает свою мысль такими словами:
«И чем дальше мы отдаляемся от Лермонтова… — тем более вырастает в наших глазах скорбная и любящая фигура поэта, взирающая на нас глубокими очами полубога из своей загадочной вечности».
Священник и мыслитель Сергей Дурылин сделал в 1924 году удивительную запись в своем дневнике:
«…души человеческие пахнут — и запахи эти очень редко бывают, какими хочет ум, чтоб души пахли: вот, например, Толстой был «специалист» по «религиям» и исписал томы (скучные томы), так хотел его ум, но душа его не пахла религиозным; ее запах не был тонкий аромат религиозного; ни одно его слово, ни одна его книга религиозно не пахучи. От этого он так много «выражал себя» (целые десятки томов о религии) — на горе себе, выразил, кажется, себя всего: и это все оказалось религиозным ничем — ни самой маленькой струйки религиозного аромата. А вот грешный и байронический Лермонтов — весь религиозен: религиозный запах его прекрасен».
Через два года, возвращаясь к этим мыслям, Дурылин записал:
«Строчка Лермонтова — любая: из стихотворений 1838–1841 гг. — для меня религиознее всего Толстого…»
Однако редко кому давалось (да и сейчас дается) услышать в стихах Лермонтова этот прекрасный и тонкий аромат религиозного. Даже близким по глубине души Гоголю и Достоевскому Лермонтов показался духовно чужероден.
Гоголь определил существо его поэзии словом «безочарование»; Достоевский писал про своего «царевича» Ставрогина (гротеск «печоринского типа»), что у того «в злобе выходил прогресс даже против Лермонтова».
Если бы так судили только люди крайностей, каковыми явно были эти два гениальных писателя! Но вот и степенный Иван Аксаков, казалось бы, далекий от резких высказываний, не удержался от собственного приговора: «Поэзия Лермонтова — это тоска души, болеющей от своей собственной пустоты вследствие безверия и отсутствия идеалов».
Откуда эта слепота, эта глухота — не-слышание религиозного аромата, открытого другим?
Гоголь, по точному афоризму П. Перцова, «всю жизнь искал и ждал Лермонтова и, не видя его, стоявшего рядом, хватался за Языкова… в своей жажде религиозной поэзии не замечал лермонтовских «Молитв», удовлетворяясь языковским «Землетрясением».
«Все предыдущее «не видит» последующего», — объяснил Перцов. Да, Гоголь был пятью годами старше Лермонтова… Но вот Достоевский, тот на семь лет моложе Михаила Юрьевича, — и тоже его «не увидел» — по-настоящему не разглядел и не понял.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Продолжение на ЛитРес
Читайте также
XI. К БОГУ
XI. К БОГУ Бог! Всемогущий Бог! Я здесь, трусливый и бессильный; Лежу, припав на камень пыльный, В бессменном ужасе тревог. – Бог! Всемогущий Бог! Я прибежал к Тебе, неверный, Чтобы в отчаянье упасть, Когда почуял, Непомерный, Твою губительную власть. Среди разнообразных
II Пустыня
II Пустыня Я горю. Это мое самое раннее воспоминание. Мне было три года, и мы жили в парке-стоянке прицепных вагонов в городке в южной Аризоне, название которого я не помню. Я стояла на стуле перед плитой. На мне было розовое платье, которое подарила мне бабушка. Мне очень
6. Лютая пустыня
6. Лютая пустыня Продвигаясь дальше на юг, наш маленький караван пересек безводную пустыню Дешти-Лут, вполне оправдывающую свое название («Лут» — означает «Лютая»). В центре восточной части Ирана на сотни километров тянутся ее песчаные равнины, прорезанные невысокими
Здравствуй, пустыня
Здравствуй, пустыня 8 июня 2008 года.Сишилипу, на границе пустыни ГобиЯ лежу на своем туристическом коврике в темноте, вокруг стоит тишина. Статуи Бодхисаттвы стоят темными силуэтами, и даже цвет ткани сверху на потолке уже нельзя разобрать. Через щелку в крыше сюда
Пустыня
Пустыня «В песчаном потоке есть злые гении, и ветры настолько жгучи, что когда с ними встречаешься – умираешь, и никто не может этого избегнуть. Не видишь ни птицы в небе, ни четвероногих на земле». Фа Сянь «Пустыня монотеистична» – этот афоризм Ренана подразумевает, что
ПУСТЫНЯ
ПУСТЫНЯ Природа пустыни проста: Пустыня ужасно пуста, Пустыня пуста и жарка, — Ни речки и ни ветерка. Повсюду песок да песок И хоть бы случайный лесок! Попробуй дорогу найти — В два счета собьешься с пути И так намотаешься, — аж Увидишь волшебный мираж С деревьями, речкой,
150. Пустыня
150. Пустыня Пустыня мира, ты чиста, И над тобой не знали власти Ни зов толпы, ни ропот страсти, Ни вся земная суета. Пустыня мира, ты полна Твоих единственных молчаний, И пред тобой в безлюдьи дани Возносит тайная весна. 8 марта
Богу[114]
Богу[114] Твой умысел доступен детям, Но зрелым извращен умом, Так, на пути преграду встретя, Свет длится траурным
«Пустыня отрочества»
«Пустыня отрочества» Тетушка Алин тихо отошла в Оптиной пустыни 30 августа 1841 года. На могиле ее поставили памятник со стихами, сочиненными, по всей видимости, младшим племянником: «В обителях жизни небесной твой сладок, завиден покой». В обителях земной жизни покой был
Не совсем пустыня
Не совсем пустыня В предыдущей главе мы говорили, что в начале 1880-х годов Толстой в своих исканиях был одинок. Это не совсем точно. Толстой чувствовал себя одиноким, лишившись поддержки семьи. «…вы не можете и представить себе, до какой степени я одинок, до какой степени то,
3. «Пустыня растет, горе тому, в ком таится пустыня»
3. «Пустыня растет, горе тому, в ком таится пустыня» Мое поступленье в гимназию — головокружительный вихрь впечатлений; и — впечатлений приятных; ослепительным вспыхом сиял Поливанов, устраивая интересные грохоты ежедневно (латынь — каждый день); во-вторых: почему-то
Кровавая пустыня
Кровавая пустыня Свою 73-ю годовщину Коллонтай встречала в наконец-то (впервые за всю жизнь!) обретенном ею «собственном» доме: с аэродрома ее привезли в выделенную ей квартиру, куда за ночь успели доставить мебель. Этот дом на Большой Калужской, 11, был только что построен
XV. ПУСТЫНЯ НАДВИГАЕТСЯ
XV. ПУСТЫНЯ НАДВИГАЕТСЯ «Пустыня надвигается, и, если ей не будет противопоставлено самое энергичное, самое безотлагательное сопротивление, роковой конец должен наступить». В. Р. Вильямс. После поражения первой русской революции в стране началась полоса самой черной
Глава 27. Пустыня
Глава 27. Пустыня – Вставай, мы едем, – раздался голос в темноте.Я спала. Было поздно. Дверь в мою комнату распахнулась, кто-то посветил мне в лицо фонариком. Я узнала Хассама и Скидса, стоящего у него за спиной.– Мы едем, – повторил Хассам, освещая мои вещи – книги,
